Две истории-2

Жил в нашем дворе мальчуган один, помладше меня на год будет. Низкорослый, коренастый, светленький, с серыми ясными глазками и всегда лысый. Вот, помню, как волосики его отрастали, так сразу вились крутым, африканским завитком, но насладиться этой сладкой картинкой местным девчонкам не позволялось — дедом пацана сбривалось на раз, полагаю, в целях личной гигиены, не из благополучной семьи пацанёнок. Отца его так никто и не видел, был ли он ? Мать пила безбожно, вид жуткий имела и редко выходила из дома, а если выходила, то в загул и надолго, потом и вовсе пропала. Дед инвалид войны — калека без ноги, с руками-культяпками, курить во двор наведывался махорку или что-то типо того, только так мы его всегда и видели. Мишку (так звали пацана) растила бабушка. Ну как растила, присматривала, как могла и бранилась чуть свет за дело и без. Сама тоже «поддать» любила, худая, чёрная, лохматая старуха, мы её побаивались. Чуть кошка во дворе окочурится, говорят её рук дело, будто травила она их, умышленно или с дуру, кто ж скажет теперь ?  Мишка-пацан был добрый, свой. Детям до определённого возраста редко в голову приходит отделять ближнего по разным социальным критериям. И не приходит, пока не вмешаются взрослые. Пока эти самые взрослые не начнут внушать свои однобокие уж слишком рациональные взгляды: кому с кем дружить и куда с кем ходить. Ну и навнушали, конечно. Как только ребятня со всех дворов стикалась в одну точку, обязательно всё заканчивалось разборками и тогда берегись, в ход идут любые подручные средства : палки, кирпичи, камни, железки…Мишка не по — детски ценил, если кто-то за него заступался, если кто-то вставит пару матерных слов в его защиту, заткнёт обидчику рот, бросит камень, и после всегда, выделяю всегда! знал и прибегал в любое время суток, али же кто посмеет назвать словом тебя нехорошим, насмехнуться посмеет.  Я вот помню, как один великовозрастный смельчак из слабости своей перед ним или от небольшого ума меж спора вывел: » Да твоя бабка сдохнет скоро, иди посмотри, может она уже ?…» Мишка, как держал в руке кирпич, так и запустил тому в голову, увернуться успел-считай воскрес, а сам заплакал и бросился домой, бабку смотреть. Бабка и вправду померла скоро, сразу после деда. Дед как-то в одну ночь угорел мгновенно, когда уснул с непотушенной сигаретой. Похорон не помню, может я уезжала тогда. Лет 12 нам было, мальчишка вдруг сделался взрослым, серьёзным, с дырявой грустью в груди, отрастил волосы, коротко их стриг, подрос. По соседству двоюродные родственники дали слово за ним присматривать. Драк больше не было. Мишка в школу ходил, не на шутку занялся боевым искусством: чёрный пояс по каратэ заслужил, боксом увлёкся и, если б не его маленький рост, вполне видный мальчуган стал: накаченный, подтянутый, спортивный. Детство неумолимо перетекало в юность, Мишку забрали в армию.  С Иркой ходили вместе в детский сад, потом в школу, в один класс.  Все, как один, в равных пропорциях: с одинаковыми ранцами на плечах, с одноцветными пеналами, одноформенными ручками, карандашами и тетрадками. Яблоки друг у друга кусали, бутербродами делились, жвачку — сам пожевал дай другому.  Ирка старшая дочь в семье, брат — младший. Жила она через два дома, да в общем, это не суть. Что у нас там, в посёлке, десять пятиэтажек один за другим, все на виду, ни от кого не скрыться. У девчонки что-то со здоровьем не ладно было, с кишечником, бабушка уж очень переживала, хлопотала за неё, жалела. В один момент бабушки не стало, оказалось она уже лет пять, как страдала от онкологии. Похоронили. Не помню, чтоб Иркина жизнь как-то уж лихо изменилась. Всё шло своим чередом. Мы не были близкими подругами, да и не стремилась я знать в каких условиях одноклассница существует. С виду пристойно всё, обычно, каждодневно. Это в большом городе можно затеряться, в шумном районе не привлекать к себе внимание, Фирсановка-маленькое подмосковное местечко, тихое гнёздышко, зелёное, воздушное, лесное. С птичьими трелями по утрам, с высокими декабрьскими сугробами и запахом, медитативно-уносящим запахом журчащей реки по весне, с колдующим шёпотом берёз на ветру и еловыми шишками под ногами, с полянками белых одуванчиков, диких яблонь, кустов и орешников. Пил у неё отец и мать пила. Брат вообще странный малый, то орёт, что перепонки лопаются у радом находящихся, то психозы на ровном месте. Не дружили они, дрались постоянно, ругались. Дальше хуже. Родители, во время очередной попойки повздорили, и нет бы успокоиться, по углам разбежаться, ну как же…что-то у них произошло, слово за слово. Отец за нож, с ножом на мать, скорая не успела. Отца посадили. Дети — сироты. Куда парень делся, не знаю, я с тех пор его уж не видела, а Ирку тётя, что в городе рядом живёт, приютила, в школу оформила. Казалось бы, травма у ребят нешуточная , да и жутко это всё, жалко обоих очень, но что делать, жить как-то дальше надо. Убежала Ирка от родственников, по неизвестным на то причинам. Бродягой жила, как придётся, с кем придётся… Я тогда её часто видела: пьяную, весёлую, румяную.  Меж тем, Мишка из армии пришёл и лет пять с какой-то девочкой иногородней жил, но как только они расстались, Мишка начал выпивать.. Уж не знаю, как он с Иркой сошёлся, как снюхался, при каких обстоятельствах, не моё это дело, но в период их, теперь уж общих, пьяных тусовок в какой-то раз он героизм проявил, за Ирку заступился, защищал её от порочной, злой клеветы, что, мол шлюха она, самая настоящая — шлюха. Мишка, как водится в драку, ибо не привыкать, и что ж так не аккуратно, пырнул ножом, да насмерть шибко говорливого бедолагу. Посадили тогда его, лет на 15 чтоль… Шумиха не стихала в посёлке, кто там прав, кто виноват, это уж, позвольте, не нам судить. Ирку временами встречала пока жила там, вроде и на работу она устроилась. Фирсановские сплетни доползли, что и Мишка с недавнего времени на свободе, но там сейчас глухо, пусто, не по Фирсановски неуютно. Такие вот две разные и похожие жизни…

Leave a Comment